Эльжбета засмеялась.

— А помнишь, как мы возвращались со свадьбы Ройской?

— Очень смутно. Я была слишком мала.

— Я помню, на тебе было клетчатое пальтишко с пелеринкой, голубое с черным.

— Вот пальтишко помню.

— С нами ехала панна Ганка, и папа все спрашивал маму: à qui est cette femme de chambre?

Оба добродушно рассмеялись. Эдгар взял Эльжбету за руку, они молча смотрели прямо перед собой, словно видели Одессу, и свадьбу Ройской, вечно рассеянного отца, и, главное, пальтишко в черно-голубую клетку.

Неожиданно Эдгар поднял голову и посмотрел на сестру. Он видел ее красивый, классический профиль с крупноватым носом, высоко зачесанную копну светлых волос, из которых поднимались большие белые перья, точно паруса, выгнутые в одну сторону. Она все еще была погружена в свои мысли.

— Послушай, — сказал он, — а ведь ты счастлива. Смотри, какие толпы пришли тебя слушать. Это же слава…

Эльжбета сразу угадала, о чем подумал Эдгар, и ответила:

— Художник-творец никогда не бывает одиноким. С ним все будущие поколения. А нас разве будут помнить после нашей смерти?

— Что ж, разве ты не вспоминаешь никого из умерших?

Эльжбета взглянула на Эдгара слегка растерянно.

— Нет, — неуверенно произнесла она.

— Даже Юзека?

Эльжбета издала какой-то неопределенный звук, встала и, скрестив руки на груди, повернулась к окну. Из зала доносилась легкая мелодия увертюры.

— Ты спросил о Юзеке… — произнесла она помолчав. — Да, Юзек счастливый. Он, можно сказать, погиб со славой.

Эдгар улыбнулся.

— Слава излучается, как радий, и через какое-то время полностью растрачивает себя на это излучение.

Эльжбета повернулась к брату.

— Трудно себе представить, что это тело распалось, превратилось в прах, в ничто. Ройская говорила мне, что при эксгумации не было почти ничего… только бумажник с документами, которые издавали ужасное зловоние долгие месяцы, так что пришлось их сжечь. Была там и моя фотография, и она тоже испускала зловоние.