Снова в путь. Эндрью целый день был на ногах, но не чувствовалусталости, поглощенный сознанием своей ответственности, озабоченныйэпидемией тифа, тяжелым грузом легшей ему на плечи. Он испытал большоеоблегчение, когда, придя на Чэпел-стрит, № 49, узнал, что Денни дома.Хозяйка проводила его к нему.

Если Денни и удивился его приходу, он ничем этого не показал. Он толькоспросил после долгого и невыносимого для Эндрью разглядывания его в упор:

- Что, уже отправили кого-нибудь на тот свет?

Эндрью, все еще стоявший на пороге теплой неприбранной гостиной,покраснел, но, сделав над собой громадное усилие, подавил гнев и обиду. Онсказал отрывисто:

- Вы были правы. Это брюшной тиф. Меня убить мало за то, что я сразу нераспознал его. Уже пять случаев.Я не в большом восторге, что приехал сюда. Но надо что-то делать, а яздесь новый человек и не знаю, что. Я звонил врачебному инспектору, даничего от него не добился. И пришел к вам за советом.

Денни, в своем кресле у камина, полуобернувшись слушал с трубкой взубах и, наконец, сказал ворчливо:

- Вы бы лучше вошли. - Затем, с внезапным раздражением: - Ох, дасадитесь же ради Бога! Не стойте, как пресвитерианский священник, которыйготовится предать кого-нибудь анафеме. Выпить чего-нибудь хотите?Нет? Ну, конечно, я так и думал, что не захотите.

Но даже и тогда, когда Эндрью, неохотно уступая его настояниям, сел соборонительным видом и даже закурил папиросу, Денни не торопился начинатьразговор. Он сидел, тыкая своего пса Гоукинса носком рваной домашней туфли.Наконец, когда Мэнсон докурил папиросу, он сказал, кивком головыуказывая на стол:

- Взгляните, пожалуйста, на это!

На столе стоял прекрасный цейсовский микроскоп и лежало несколькопрепаратов. Эндрью поместил один из них под микроскоп и сразу различилхарактерные палочки - группы тифозных бактерий.