— Да, — согласился я. — Да ему вообще ничего нельзя, этому Лёне.

— Слушай, — сказал вдруг Чикатило, прекратив смеяться. — У меня к тебе серьёзный разговор.

— Давай, — отозвался я. Моя воля — я бы все серьёзные разговоры проводил именно в том состоянии, которое было тогда. То есть накуренным в жопу.

— Сейчас, подожди. Сейчас. Я хочу немного гусиным шагом походить, ладно?

— Давай, — опять согласился я.

— Что ты, блядь, всё одно заладил? Давай да давай! Как попугай ара, да? — Он присел на корточки и перешёл на кавказский акцент. — Как варона, да, говно, билят! Ээ, ара! Пачэму это нэ Олэнка говорит, да? Давай-давай! — спросил Чикатило какого-то парня с «дипломатом», проходившего мимо. Парень поджал «дипломат» и шарахнулся в сторону. Многие считали Чикатилу дауном-рецидивистом, с которым лучше даже не разговаривать.

Парень нервно удалялся, оглядываясь назад и всё сильнее прижимая к груди свой заскорузлый «дипломат», как будто в нём лежал миллион долларов, который он был должен колумбийской мафии. Хотя на самом деле максимум, что могло там находиться, — это непонятные конспекты, написанные мелким подростковым почерком в общей тетради с изгрызенной обложкой и страницами в клеточку Чикатило на корточках шёл за ним следом и орал какие-то циничные вещи. Он вообще был прожжённым циником, он мог бы продать душу дьяволу… ну, не за бутылку пива, конечно, но, скажем, за плитку гаша величиной со сникерс или за пару дней изнуряющего секса с Оленькой — такого, когда встаёшь с кровати только для того, чтобы подмыться или сходить в гальюн. Такого секса ни у кого нет, но все о нём пишут, потому что мечтают.

Жалко, что люди маются хернёй обычно только в студенчестве (да и то не все, а лишь некоторые). Причём независимо от возраста. Чикатиле было тогда двадцать три — наверняка больше, чем тому человеку, который читал «Коммерсантъ» на лавочке. Сейчас цифры поменялись местами, и Чикатиле тридцать два, и он не мается хернёй.