Есть такое банальное клише — «взяться за…» (за ум, за голову, за гуж или за яйца — в данном случае всё одно и то же, потому что важно только первое слово «взяться»), а больше ничего не напрашивается. Человек прекрасен до той поры, пока ему не приходится за что-либо браться, после этого всё идёт на спад. Да и потом был такой возраст, в котором всё имеет значение. Уже поэтому стоит об этом рассказать. Потому что после определённой черты всё утрачивает своё значение — вороны и коты, объевшиеся кислой Лёни, рекламные листовки в фаллическом воздухозаборнике. А вместо всего этого появляется нечто новое и светлое, которое не торкает. Тогда нового не было, оно на х… было никому не нужно.

Лёня достал из кармана алюминиевую вилку, украденную в столовой, и подошёл с ней к какому-то старшекурснику, который одиноко сидел на лавочке и только что отложил в сторону газету для деловых людей, под коих косил тогда каждый дурак на закате тинейджерства. Скорее всего, это был какой-нибудь «Коммерсантъ». Или что-то в этом роде — такие газеты похожи друг на друга, как однояйцовые близнецы. В них пишут про биржу и маклеров, а также про повышение пошлин на ввозимые в страну иномарки.

Лёня протянул старшекурснику руку, хотя знакомы они не были, после чего молча взял газету и начал рвать её в клочья. Видимо, таким образом он боролся с системой. А потом он пригласил нас в морг.

Морг принадлежал медицинскому факультету МГУ и находился как раз возле того фаллоса, в который я выбрасывал листовки. Лёня сказал, что знает, как залезть туда через окно, и хочет отрезать у трупов пару пальцев. «Я коллекционирую пальцы», — врал он. Он вообще почти всегда врал так часто и незамысловато, что на него за это даже не обижались.

Мы с Чикатилой вежливо отказались идти с ним в морг. Лёня сказал, что ладно, тогда он пойдёт один.

— Некоторым людям нельзя читать Мамлеева и употреблять галлюциногены, — произнес Чикатило, внимательно смотря вслед слегка покачивающейся Лениной спине со сколиозными плечами. — Видал, как его вставило, как он загоняется.