В бойцовском клубе я не такой, каким меня знает мой босс.

После вечера в бойцовском клубе громкость всех окружающих звуков снижается, и все становится по силам. Ничто не может вывести тебя из себя. Твое слово — закон, и даже если кто-то нарушает его или оспаривает, — это все равно не может тебя вывести.

В повседневной жизни — я координатор отдела возвратов в галстуке и рубашке, сидящий в темноте, со ртом, полным крови, и переключающий заголовки и слайды, пока мой босс объясняет ребятам из Майкрософт, почему он выбрал для пиктограммы такой нежно-васильковый цвет.

В первом бойцовском клубе лупили друг друга только я и Тайлер.

Раньше, когда я приходил домой злым, чувствуя, что моя жизнь отклоняется от плана пятилетки, я начинал вылизывать кондоминиум или перебирать по винтикам машину. В один прекрасный день я умер бы без единого шрама, оставив после себя правда прекрасные кондоминиум и машину. Правда-правда прекрасные, пока в них не завелась бы пыль или новый владелец. Ничто не вечно. Даже Мона Лиза постепенно разрушается. После бойцовского клуба у меня во рту шатается половина зубов.

Возможно, самостановление — не ответ.

Тайлер не знал своего отца.

Возможно, саморазрушение — ответ.

Мы с Тайлером по-прежнему посещаем бойцовский клуб вместе. Теперь собрания проходят в подвале бара, когда бар закрывается в ночь на субботу; каждую неделю, приходя туда, видишь несколько новых парней.

Тайлер выходит в круг света посереди черного бетонного подвала, и ему видно, как блики света отражаются во тьме от сотни пар глаз. Сперва Тайлер кричит:

— Первое правило клуба — не упоминать о бойцовском клубе!

— Второе правило клуба, — продолжает Тайлер. — Нигде не упоминать о бойцовском клубе!

Я помню отца с шести лет, но помню очень плохо. Он раз в каждые шесть лет переезжал в другой город и заводил новую семью. Все это было похоже не столько на его семейную жизнь, сколько на утверждение им своего права выбора.