Здешние бараны — это какая-то ошибка природы. Вначале я был напуган их внешним видом: они, почти без шерсти, остриженные из-за жары, поражали огромными задами, принятыми мной по незнанию за чудовищную болезнь опухоли. Как мне потом объяснили, это — курдюк, отложение жира. Его-то и кладут в пирожки-самсу. Это маленькое стадо и щербатого мальчишку в синем трико я запечатлел. Потом в моей папке приютились смущенно хихикающие женщины в цветастых халатах и в штанах с золотой каймой. Когда я принялся рисовать, они бросились наряжаться в еще более пестрые одежды. Ленивый кобель снисходительно повилял мне, предупреждающе порычав под нос. Он поделил место с флегматичной, толстой коровой и суетливой пестротой куриц. Стайка мальчишек и застенчиво улыбающиеся суровые старухи, блестя золотыми коронками, старики в белых тюбетейках и девочка с толстым, недовольным котом на руках, которого она старалась поднять повыше, будто я мог не заметить его, почти закрывающего своим откормленным телом маленькую хозяйку; глинобитные стены, заросшие травой, и вьющиеся белые розы у капающего водопровода — все это теперь было в моей папке. Я приготовился сделать набросок голубятни с важно разгуливающими и кувыркающимися в голубом небе птицами, когда мне в лицо повело душным ароматом марихуаны. Все поплыло передо мной и в мозгу запульсировали зеленые и черные круги. Я не в силах терпеть. Мне нужна была трава. Я догадывался, что здесь ее можно купить легко. Но как? «Черные братья» не бродят здесь по улицам, воровато оглядываясь и нежно шепча: «HSH, HSH», словно шелест палой листвы на ветру. Настроение было не то что подпорчено, просто внутри появился какой-то неутолимый зуд, а почесать свою душу я мог только одним способом — пару раз дернув косячок. Незаметно для себя я оказался на местном «Бродвее» — центральной улице художников, чем-то схожей с Монмартром в миниатюре. Здесь я найду то, что необходимо моей скорбящей душе, которая, как капризный ребенок, скулила: «HSH, HSH».