Менут внимательно поглядывал на всех и как-то вызывающе пожал несколько раз плечами, словно, преодолев однажды свою робость, он уже не мог оставаться таким, как прежде.

Тоно оделся первым и вышел. Хозяин провожал его до самой двери добрыми советами, за которые тот его благодарил, кивая головой.

Когда через полчаса вышел Менут, товарищи пошли его провожать. Они предлагали ему всякую помощь – они берутся сами восстановить к вечеру мир и согласие, но пока что он должен тихонько сидеть дома и не выходить никуда, чтобы избежать неприятной встречи.

Город просыпался. Солнце золотило крыши домов; ночные сторожа, дождавшись смены, отправлялись на покой; на улицах видны были лишь крестьянки, направлявшиеся на рынок с корзинами овощей.

Пекари расстались с Менутом у двери его дома. Он посмотрел им вслед и, всунув ключ в замочную скважину, постоял еще немного, словно наслаждаясь тем, что остался наконец один, без всякой защиты. Теперь он убедился, что он настоящий мужчина, перестал мучительно сомневаться в себе; и Менут улыбнулся довольной улыбкой, вспоминая, как этот силач упал на колени, обливаясь кровью. Негодяй! Негодяй! Так нагло говорить о его невесте! Нет, он вовсе не хотел с ним мириться!

Он уже повернул ключ в замке, когда вдруг услышал, что его зовут:

– Менут! Менут!

Это был Тоно, вышедший из-за угла. Тем лучше – Менут его ждал. И, охваченный невольной дрожью, он все же испытывал своего рода удовлетворение. Неприятно было думать, что ему собираются простить его нападение, словно он был не способен ответить за свои поступки.

Заметив вызывающее поведение Тоно, он насторожился, словно нахохлившийся петух; однако оба сдержали себя, заметив, что привлекают внимание проходивших мимо каменщиков, направлявшихся на стройку с мешками за плечом.

Они разговаривали шепотом, спокойно, как два приятеля, но отрывисто, словно выплевывая слова. Тоно собирался быстро покончить дело – надо было только перекинуться парой слов в уединенном местечке. И как человек великодушный, не способный скрыть от собеседника истинное значение этого свидания, он спросил юношу: