– Нож с собой?

Нож? Он ведь не был из числа тех забияк, что вечно ходят с ножом за поясом; впрочем, наверху у него была наваха, принадлежавшая еще его отцу: он сейчас за ней сходит, надо только немного подождать. И, открыв дверь, он бросился по узкой лестнице и одним духом взобрался наверх.

Он вернулся через несколько минут, но был бледен и встревожен. Он встретился с матерью, которая собиралась идти к обедне, а потом на рынок. Его уход удивил бедную старуху, и он вынужден был обмануть ее, придумав бесстыдную ложь. Но вот он уже здесь и взял все, что нужно. Если Тоно угодно… пошли!

Они не могли найти пустынной улицы. Дома раскрывали свои двери, давая выход спертому ночному воздуху, метлы скребли тротуары, и пыль столбом кружилась в косых лучах красноватого солнца, просовывавшегося в узкие улицы, словно в щели.

Всюду стояли сторожа, поглядывавшие на них еще мутными, не отошедшими от сна глазами. Крестьяне, положив руки на поводья, проезжали на груженных зеленью телегах, оставляя за собою на улицах свежий запах полей; старушки, закутавшись в мантильи, ускоряли шаг, подгоняемые звоном колоколов, раскачиваемых на соседних церквах; в общем, Тоно и Менут встречали разных людей, и все они, заметив, что эти двое затеяли ссору, подняли бы крик и даже бросились бы их разнимать. Черт побери! Неужели два порядочных человека не могут найти во всей Валенсии спокойного местечка, чтобы подраться.

В окрестностях города тоже кипела жизнь. Утро, деятельное, переполненное светом, вступало в свои права и как бы старалось пристыдить этих двух полуночников за то, что они собирались сделать.

Менут несколько упал духом и даже попытался заговорить. Он признавал, что его поступок был неблагоразумен. Все оттого, что он выпил вина, он ведь не привык пить; но они должны рассуждать, как подобает мужчинам; что было… то прошло.