Я уже не говорю о надписях и об утончённой резьбе каменных колонн, полированных и необделанных, высеченных или отколотых, красных, белых и зелёных. Вы посмотрите на эту массу плиток дёрна. Я говорил с могильщиком об этом. Торговля дёрном так выросла, что его теперь с трудом можно достать. А вы только подумайте, что такое дёрн на земле: ведь он — жизнь.

На это я позволил себе возразить, что нельзя и невозможно лишать жизнь всякой идеальности, что этически важно всё-таки, чтобы люди имели хоть немного дёрна для своих близких, которые умерли. И этого мнения я придерживаюсь и теперь.

— Видите ли, — горячо сказал он, — на то, что ежедневно здесь тратится, могли бы жить целые семьи, можно бы воспитывать детей, спасать тех, кто потерпел в жизни крушение. Вот, например, та молодая дама сидит теперь там внизу и закапывает в землю камелии, представляющие ценность двух детских платьев. Когда скорбь имеет средства на подобные вещи, то она — лакомка.

Очевидно, это социал-демократ, а может быть, даже анархист, которому нравится переворачивать вверх дном серьёзные вопросы. Мой интерес к нему остывал всё более.

Он продолжал:

— А там наверху сидит человек, сторож. Вы знаете, в чём состоят его обязанности? Первым долгом — в чтении по складам газеты, а во-вторых, он стережёт могилы. В культе мёртвых необходим порядок. Сегодня, придя сюда, я сказал ему, что если б я заметил ребёнка, который крал бы цветы, с целью купить себе на вырученные деньги учебники для школы, — маленькую девочку, худую и пугливую, которая стащила бы камелию, чтобы продать её и купить себе поесть, — я не донёс бы на неё, я бы даже помог ей. «Это я называю грехом», — возразил старый сторож. Грехом — сказал он. Представьте себе, что голодный останавливает вас на улице и просит сказать, который час.