– Да, вы молоды и очень красивы, – повторила миссис Мирс.

– Я совсем позабыла, – вскинулась Элен. – Здесь же Том, наш сын.

Том, ну конечно же, Том. Уильямс однажды видел его. Это было пару лет назад – Том забегал домой с улицы. Они даже поговорили о чем-то. Живой, сообразительный паренек, хорошо воспитанный и довольно начитанный. Таким сыном можно гордиться.

– Сейчас ему семнадцать, – говорила Элен. – Он у себя в комнате; может, привести его? Я немного беспокоюсь за него. Он хороший мальчик, мы ничего для него не жалели. Но он связался с шайкой, которая грабила магазины, и месяца два назад попался. Боже мой, сколько было волнений, пока все не утихло, сколько шуму. Ведь правда же, Уильямс, Том – хороший ребенок?

Она наполнила его стакан.

– Чудесный, – отхлебнув, ответил Уильямс.

– Вы ведь знаете, каково теперь с детьми. Эти огромные города совершенно не для них.

– Но я видел здесь игровые площадки.

– Там тоже ужасно. А что делать?.. О, у нас с Полом найдется, чем удивить вас, Уильямс. Знаете, что? Мы покупаем дом в деревне. После стольких лет, мы, наконец, уезжаем; Пол бросит свое телевидение, да-да, взаправду, бросит, разве это не чудесно? И он начнет писать, как вы, Уильямс, а жить мы будем в Коннектикуте, в чудесном маленьком домишке; надо, чтобы Пол попробовал, надо дать ему возможность писать. Как вы думаете, Уильямс, он ведь сможет? Ведь он умеет писать чертовски мило, правда?

– Ну, конечно! – сказал Уильямс. – Несомненно.

– Вот бросит Пол свою работу, всю эту проклятую чепуху, и мы переберемся в деревню.

– И как скоро?

– Где-нибудь в августе. А может, отложим до сентября. Самое позднее – в начале января.

"Ну, конечно, – воодушевился Уильямс. – Им просто нужно уехать отсюда. Если бы они уехали, бросили этот город! Пол, должно быть, за эти годы не разучился писать. Если только они уедут! Если только она позволит ему."

Он смотрел на веселое лицо Элен. Оно выглядело веселым лишь потому, что она удерживала нужные мускулы в нужном положении, упорно и твердо не давала веселости сойти с лица, и оттого оно сияло, словно лампа, когда солнце уже отгорело.