— Они на охоту ходили…

— Значит, охотники — самая древняя профессия!

Я сижу ни жива ни мертва. Выясняется, что я самая развращенная в этом автобусе, даром что самая молодая. Стыд заливает мое лицо, и вместе с тем я больше всего боюсь хихикнуть — так боюсь, что слезы выступают у меня из глаз. Хорошо, что никто не обращает на меня внимания. Люди охвачены поиском истины. У них чуть не доходит до драки, каждый хочет, чтобы Лариска заметила его — именно его — во всей красе.

И тут они вдруг — ко всеобщей радости — договариваются до того, что самая древняя профессия — у геологов! Один из этих ребят приводит какие-то непостижимые для рассудка доводы, совершенно неподдающиеся пересказу, и все тут же соглашаются с ним: первая древнейшая — геология! И Лариску наперебой просят не обижаться за то, что их профессия чуть старше, — и в ответ Лариска заливисто хохочет, как будто бы в автобусе включили радио. Она прощает этих парней за то, что они древней ее. Она все равно любит их всех. Вспомнив вдруг обо мне, геологи и меня просят не обижаться. Я киваю им из своего угла.

Когда мы прибываем на место, кто-то предлагает Лариске выпить за то, что геологи — это первая древнейшая профессия, а журналисты — вторая, и за вековую дружбу двух древнейших профессий. Сперва же надо было найти скалу, на которой можно вырезать письмена. А то бывает камень, который только крошится под резаком.

Я уже говорю с московскими географами о первопроходцах, и о Москве, и о том, что здесь в Магадане все, все совсем иначе. Лариска идет разыскать меня, чтобы я снова отказалась при всех от водки и своим деревянным смущением создала ей фон, на котором она запросто хлопнет стаканчик и снова зычно пойдет рассуждать про наскальные письмена и про то, что она любит только одни руки — как будто бы над здешней низенькой тайгой загремело радио. Мы пьем горячий чай, не похожий ни на какой другой — вода его делает таким, или воздух, в котором его заваривали? Мне почти спокойно — сведениями о когда-то живших здесь первопроходцах я исписала уже весь блокнот.