Вечерами собирались у кого-нибудь пить чай, в сумерках, при свете настольной лампы — как он любил свет настольной лампы! — и кто-то передавал Леле гитару, когда наступала его очередь. Голос его дрожал и срывался, когда он пел. Точней, такого голоса, чтобы петь, у него и не было, а он еще пытался забираться высоко, тянуть. Но кто кроме него вкладывал в пение столько чувства! И при словах: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались» он окидывал ясным, любящим взглядом комнату — Надькину чаще всего — и по очереди останавливался на лицах — Надьки, своей девушки, соседок ее, парней с первого курса — Кирюши, Геныча — и вьетнамцев, забившихся в уголок. Там их глазки блестели в темноте. Ребята, как здорово, что мы можем побыть вот так, все вместе!

Песен в общежитии знали мало, и все песни были любимые — их пели по много раз. И он читал свое любимое стихотворение тоже много раз в одной и той же компании, почти каждый вечер, и всегда сообщал, что его написал режиссер народного театра, где он когда-то играл в родных местах. Должно быть, на этом стихотворении они там у себя и отрабатывали технику чтения стихов, как понимал ее Николай Иванович. Когда Леля читал стихи, у него снова срывался голос — он полудекламировал, полупел — щеки его розовели, и на глаза набегали слезы. В стихах воспевалась женщина, у которой была чудная фигура, и без сомнения, это был опыт эротической поэзии — удачный, нет ли. Обращаясь к женщине, автор описывал ей же самой всю ее — от волос, от кончиков пальцев. Стихотворение называлось «Стакан любви». В конце говорилось: «Я хочу выпивать этот стакан каждый день», — или как-то в таком роде. Когда Лелик читал в тишине, Надька не глядела ни на кого, и ей хотелось вычеркнуть эти минуты из их с Леликом отношений. Она думала, как много уже этих минут, этих слов, этих выражений лица, этих движений — округлых, плавных и все равно неловких — которые она вычеркивает и вычеркивает — без конца, так что и не поймешь, осталось ли еще что-нибудь.