От этой тоски Валина мама — по мнению всех, образцовая труженица и хозяйка, — пробовала однажды покончить с собой, а потом долго лечилась у психиатра. Таблетки, гипноз и масса добрых советов, хочешь не хочешь даваемых доктором каждый раз, все вместе должны были помочь ей не думать о том, что муж, Валин отец, не разрешал ей петь в заводском хоре, где она пела до замужества, и они еще тогда за свои деньги ездили на гастроли по окрестным деревням. После замужества она ни разу не была на гастролях, ей и на репетиции было запрещено ходить, и она ходила в Дом культуры тайком. Она каждый раз думала, что идет тайком, и каждый раз ее глаза одинаково расширялись в испуге, когда муж приходил за ней в Дом культуры или же дома, дождавшись ее, начинал ругать за непослушание. И так было еще в тот год, когда Валя в третий раз поехала поступать в университет. Валя рассказала про свою маму кому-то в комнате, и, ясное дело, что мамины страдания стали известны всем, когда Вали в комнате не было. Кто-то сказал еще:

— Из-за хора — идти топиться в пруду?

Без сомнения, Валя похожа была на свою маму. Самая старшая в комнате, она плакала чаще других — то комендантша общежития, то однокурсница из домашних заденет ее, то, мол, она сегодня устала сидеть над этими переводами, буквы прыгают в ее глазах, и она уже сон видит наяву, или не наяву, она уже спит, а еще и половины текста не переведено. Неужто не тянет она и зря так стремилась в университет?

Беспокойство сидело в ней, она думала, что учеба у нее занимает все время, какое есть, и еще бы взяла столько же времени — того, которого нет, — а надо ведь еще выходить замуж! В родном городе она успела походить в перестарках — у кого-то в ее годы было уже по двое детей! И теперь она думала, что у нее нет форы — той, что есть у семнадцатилетних девчонок.