Каждая компашка занимала какой-нибудь столик — подсаживаться к нему посторонним считалось дурным тоном.

«Афганцы» всегда сидели все вместе за столом и было странно, как ладят друг с другом весельчак Юрка и молчун Саша, и все другие, у кого характеры помещались где-то между Юркиным и Сашиным полюсами.

Иногда в кофейню приходили москвичи — жители окрестных домов. Чаще ускользнувшие от жен ловеласы в надежде провести вечер с девочкой-провинциалкой. Или дамы, подсаживавшиеся к чужим столикам. Но был один чужак, не похожий ни на кого. Толстый, в обвислых трениках и в майке, с телом, обвислым и бесформенным, как эти треники. Лицо было рябым. Говорили, что это такие шрамы. Вроде, он где-то горел, или вот-вот должен был сгореть, или его убивали, только убили не совсем. Так тоже, оказывается, бывает.

На его лице блуждала бессмысленная улыбка, пока он, качаясь, гулял вдоль очереди, стоявшей за кофе.

— Девушка, а девушка! Хочешь со мной познакомиться?

Все от него шарахались. Потом кто-нибудь вставал из-за «афганского» столика — Юрка, Саша или кто-то еще — его брали за плечи, вели к остальным, усаживали за стол, приносили ему кофе. Он был одним из них, это было некое братство, закрытая система. Непосвященные могли только наблюдать со стороны.

Однажды мы довольно большой компанией сидели в коридоре, пели, дурачились. Вдруг в коридор вышла моя однокурсница Айшат. Никто еще не разглядел, что на ней лица нет, а Юрка уже отложил гитару, вскочил:

— Айшат, что случилось? Что-то с Джабраилом?

— Нет-нет, сказала Айшат. — Я не знаю. От него вчера было письмо. Просто я подумала, пока шло письмо, с ним могло что-то случиться…

Она плакала, Юрка утешал ее и говорил, что Джабраил обязательно вернется. И очень скоро — из Афганистана выводят последние войска!

Джабраил вернулся.

Вот я и перешла — вполне естественно — от афганской темы к чеченской. Чеченцев-то у нас училось видимо-невидимо. В моей группе их было трое, из них две девушки-сестрички, Зара и Айшат, из города Малгобека.