– Выпустить, – сумел вставить Фортнум в этот поток слов. Он положил трубку и ему показалось, что он слышит голос, призывающий всех садиться, и могучий рев поезда, покидающего станцию в двухстах милях к югу. В комнату вошла Цинтия.

– Я так глупо себя чувствую, – сказала она.

– А что, по-твоему, чувствую я?

– Кто же мог послать эту телеграмму? И зачем?

Он налил себе виски и долго стоял посреди комнаты, разглядывая стакан.

– Я рада, что с Роджером все в порядке.

– Вовсе нет, – сказал Фортнум.

– Но ты же только что говорил…

– Я ничего не говорил! Он послал эту телеграмму, а потом изменил свое мнение. Но почему? Почему? – Фортнум потягивал виски, меряя комнату шагами. – Что значит это его предостережение насчет посылок? Единственную посылку, которая пришла к нам в этом году, получил Том… – голос его замер. Прежде чем он успел сделать хоть шаг, Цинтия уже была у корзинки и доставала смятую бумагу упаковки, обклеенную марками. Почтовый штемпель извещал: "Новый Орлеан. Луизиана". Цинтия взглянула на мужа.

– Новый Орлеан. Не туда ли поехал Роджер?

В мозгу Фортнума открылась и захлопнулась дверь. Скрипнула другая ручка, открылась и закрылась другая дверь. Пахнуло влажной землей. Он машинально набрал номер Роджера. Наконец отозвалась Дороти Уиллис. Он отлично представлял ее: сидит одна в доме, и везде зажжен свет. Он произнес несколько ничего не значащих слов, потом откашлялся и сказал:

– Послушай, Дороти. Я знаю, что это звучит глупо, но ответь мне: в последние дни вам приносили какую-нибудь посылку?

Ее голос был еле слышен:

– Нет. – Однако потом она добавила: – Нет, погоди; три дня назад пришла бандероль. Но я думала, ты знаешь. Все мальчишки с нашей улицы просто помешались на этом.