Так хотелось на него глядеть, точно красавец он был, точно это и есть идеал мужской красоты — нос приплюснутый, глаза маленькие и узкие, посаженные чересчур широко, и волосы точно подхваченные ветром, даже если ветра никакого нет. Под утро он уходил с какой-нибудь девчонкой, не думая о том, что вдруг это именно та, которая сумеет его поймать. Он вообще не думал, что кто-то строит насчет него какие-нибудь планы. Ему казалось, что другие люди живут как он — душа распахнута и никаких таких сокрытых мыслей. Или он вообще не думал, как живут другие люди.

Так или иначе, после какой-то из своих трех или четырех практик он поехал доучиваться в Москву уже привязанный, на длинном поводке. И поводок потом еще тянулся и тянулся, как дешевый трикотаж, и скоро Анатолий начал забывать, что он привязан. Когда приехал в город насовсем, она хотела устроиться поварихой, чтоб вместе ездить в экспедиции. Но сын — кому его оставишь? Полгода в экспедициях. Когда он уезжал, она хотя бы знала, где он. Квадрат на карте — здесь, примерно. Зато когда он в город возвращался, нельзя было спросить, где он бывает — не подступишься с вопросами, и все. И тут она решила чистку пропустить. Конечно, риск. Но ей хотелось, чтоб уж точно было видно, что без него она не проживет, с двумя детьми. С одним — бросают женщин сплошь и рядом, и мамы крутятся и тянут своих чад. А как двоих потянешь ты?

Ей страшно. Она сидит на сумке, мочит прутик и считает корабли. Ребенок спит внутри. Пора идти за старшим в детский сад. Давно пора идти. Как хорошо сидеть. Еще немножко. Сейчас пойду. Здесь рядом, возле той артели, где разделывают нерпу…

— Пойдем, посмотрим, — говорит мне Виктор, — есть сейчас артель?

Я отвечаю, что обед кончается. Он говорит:

— Ну, этот вечер мой.

За десять минут до конца работы мужчины из отдела выходят напоследок покурить, а девочки собравшись за шкафами в закутке, меряют какие-то сапоги, кофточки и всякую мелочь, благо начальник — Виктор Анатольевич — тихо сидит в своем кабинете.