И всё-таки упустит. Увы, как ни пялил он глаза, как ни торчал на цыпочках битых полтора часа, всё напрасно. В два часа он сдаётся.

Всё это время добрые друзья окружают его вниманием. О, эти милые, добрые друзья! Вначале подходит один и спрашивает разрешения присесть. На это всегда отвечают «пожалуйста». Скрепя сердце. Вам расскажут про летнюю жару, про Грецию, про новое постановление коммунального управления. И обязательно зададут вопрос, который, начиная с марта, все задают друг другу:

— Куда ты поедешь летом?

А я не знаю, куда я поеду летом. Представления не имею. Но я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Потом подойдёт другой мой хороший друг. Этот сядет, не спросив разрешения.

— Вассос… — начнёт он.

— Ну что Вассос, — перебью я. — Великий человек, просто дьявол. Подумаешь, хочет расстрелять каждого двадцать пятого. Единственное, что меня интересует, правда ли он в состоянии подавить восстание на Кубе.

— Боже праведный, ты всё путаешь, — скажет мой добрый друг. — Это Вейлер подавляет восстание. А Смоленский…

— Не говори мне о Смоленском! — кричу я. — Слышать о нём не желаю, это тот ещё тип.

— Что тебе известно о нём?

— Всё откроется на процессе о вторжении в Трансвааль.

И тогда мой относительно хороший друг, посмотрев на меня, спросит:

— Где ты был сегодня ночью?

Я оставлю моих друзей беседовать дальше друг с другом, а сам вернусь к своим наблюдениям. Я нервничаю вдвойне, и это дважды нелепо, потому что теперь-то я знаю наверняка, что человек, которого я так ждал, не придёт. Лариса, Домокос, Андиса и Фессалия — звенят у меня в ушах названия, перебираемые этими типами, моими друзьями. Мне больно. Я думаю: вот я же никогда не подсаживаюсь в кафе за столики к моим знакомым, если меня не приглашают, почему же я сам не могу рассчитывать на покой, оставляя в покое других? Я зову официанта и расплачиваюсь.