– Здравствуй, матушка Аграфена Петровна, давно не виделись, почитай, как мужа схоронила, – ласково сказал купец. – Садись, дело к тебе.

Лопатина осторожно присела на кончик дубового стула.

– Эй, Тимоха! Подай-ка наливочку дорогой гостье, – распорядился Окладников. – Да заедков: пряников, орешков поболе. Выкушай, Аграфена Петровна, хороша наливка. – Купец, разливая в серебряные стаканчики золотистую жидкость, не спускал внимательных глаз с Лопатиной.

– Спасибо, Еремей Панфилыч, не пью я… да разве с мороза… морозец-то знатный ныне.

– Жениться хочу, Аграфена Петровна, надоело бобылем жить… Наталью хочу сватать, – поставив свой стаканчик на стол, сразу перешел к делу Окладников.

– Что ты, что ты, Еремей Панфилыч, – замахала руками Лопатина, – засватана Наталья. Жених Иван Химков, на выволочном промысле зверя бьет, вернется – и свадьба.

– Разве я Химкову ровня? Ему до самой смерти в нищих ходить, а я… а я… похочу – весь Архангельск мой будет! Тебе-то, Петровна, али не надоело побираться, на хлебе да на воде жить? С Химковым породнишься – думаешь, лучше будет? А выдашь Наталью за меня, в шелк да в бархат одену, в холе и довольстве до гроба проживешь. Наталью отдашь – вся лавка твоя… домой носить будут.

Окладников налил еще по стаканчику.

– А что сговор был, того не бойся, Петровна, – вкрадчиво говорил купец. – С деньгами все можно и греха нет.

– Стыдно перед людьми слову отказать… – заколебалась Аграфена Петровна.

– Да пойдет ли Наталья за тебя? Девка-то с норовом – отцовских кровей!

– Аграфена Петровна, матушка, стыд твой деньгами закрою, а Наталья против материнского слова не пойдет, – горячо уговаривал Окладников. – Помоги, матушка, сохну я по Наталье. И богатство ни к чему будто.

На крысиной мордочке Лопатипой выступил пот. Она напряженно думала.

– Помогу, Еремей Панфилыч, заставлю девку слово забыть, – решила старуха и потянулась к стаканчику.

Рука ее дрожала.