На другой день в дом к Петру Савельеву пришел старик Помазкин. Красная с золотым позументом ливрея была изрядно выпачкана грязью. Он был пьян, но на ногах держался крепко и рассуждал здраво.

– Амос Кондратьевич, друг милый! Прости ты старого дурака. Не вышло дело… Прошибся я, тем людям веру дал. Вот оно и получилось… с того и пьян седни.

– Да что получилось-то? – допытывался встревоженный Корнилов.

– А так, – отмахивался старик, – вдругорядь жалобу писать надо. На тот год привезешь, дак я без ошибки, в собственные руки… А теперь ехал бы ты домой, друг, – опустишь зимнюю дорожку, намаешься.

Тем и кончился разговор. Ничего не добившись, уехал в Архангельск Амос Кондратьевич. А Василий Помазкин даже старому своему дружку Петру Савельеву не открыл, куда делась поморская жалоба. Сам-то Помазкин хорошо про то знал. Выгребая золу из камина в кабинете наследника, он нашел там обгоревшие остатки гербовой бумаги.

Глава одиннадцатая. В ЗАПАДНЕ

Очнулась Наталья в теплой избе, на мягкой постели. Около нее хлопотали две молоденькие девушки с завидным румянцем на щеках. Они радостно вскрикнули, увидев, что Наталья открыла глаза.

Подошла полная пожилая женщина с приятным спокойным лицом. Она подала Наталье кружку с какой-то темной жидкостью.

– Пей, родная, – певуче сказала женщина, – на божьей травке настоено, сил вдвое прибудет. О матери не тревожься, жива – здорова она.

– Спасибо, – ответила Наталья. Она осушила кружку с горьковатым напитком. Помолчав, спросила: – Что за люди спасли нас?

– Муж мой и сыновья, – с гордостью сказала женщина. – Услышали, кто-то кричит в лесу, и поспешили. А это дочки мои, – показала она на девушек.

Сестры-близнецы Дуняша, Дарья и Луша – девки краше одна другой. Круглолицые, пышнотелые, с толстыми русыми косами, ростом невелички – в мать, они, словно колобки, катались по горнице.