- Не огорчайтесь, тетя, - говорит мне Лила.

- Как я могу не огорчаться, - отвечаю я. - У меня от всего этого компрессия, клянусь тебе.

- Вы хотели сказать - депрессия, - пытается меня поправить Лила.

- Ничего подобного, милочка. При депрессии на тебя как будто что-то давит, ты опускаешься, опускаешься и в конце концов делаешься плоская, вроде электрического ската, помнишь, такая тварь в аквариуме. А при компрессии все вокруг тебя как-то вырастает, ты бьешься, отбиваешься, но все напрасно, и в конце концов тебя все равно прибивает к земле, как лист с дерева.

- Ах, вот как, - говорит Лила, она девушка такая почтительная.

- Я шла по улице с очень высокими тротуарами, - сказала Телль. - Это трудно объяснить, мостовая будто пролегла по глубокому рву, похожему на пересохшее русло, а люди ходили по двум тротуарам на несколько метров выше. Правду сказать, людей не было, только собака да старуха, и насчет старухи я тебе потом должна рассказать что-то очень занятное, а по тротуару в конце концов выходишь на открытую местность, дома там, кажется, кончались, это была граница города.

- О, граница, - говорит Хуан, - ее никто не знает, поверь.

- Во всяком случае, улица казалась мне знакомой, потому что другие уже ходили по ней. Не ты ли рассказывал мне про эту улицу?

Тогда, возможно, Калак, с ним же что-то случилось на улице с высокими тротуарами. Место там такое, что сердце сжимается, тоска гложет беспричинная только из-за того, что ты там находишься, что идешь по этим тротуарам, которые на самом деле не тротуары, а проселочные дороги, поросшие травкой и испещренные следами. В общем, если ты хочешь, чтобы я вернулась в Париж, так ты же знаешь, - ежедневно есть два поезда да еще самолеты, такие маленькие "Каравеллы".

- Не будь дурочкой, - сказал Хуан. - Если я тебе рассказал, что я чувствую, так именно для того, чтобы ты осталась. Ты сама знаешь: