Этот шум, одновременно тихий и оглушительный, доносится и до нас, когда нет ветра. Вначале это меня беспокоило и я все время прислушивался желая узнать откуда он исходит, но мне ни разу не пришло в голову спросить об этом. Никто не интересуется причинами постоянно повторяющихся событий, они кажутся чем-то само собой разумеющимся. Какими бы необычными они ни были сами по себе, к ним привыкаешь. Только тогда, когда человек пере- живает опыт шока, он начинает действительно познавать... или обращается в бегство.

Постепенно я привык к шороху как к шуму в ушах; ночью, когда он неожиданно стихал, я просыпался и мне казалось, что меня кто-то ударил.

Однажды, когда фрау Аглая, зажав уши руками, стремительно завернула за угол и наткнулась на меня, выбив у меня из рук корзину с яйцами, она произнесла, извиняясь: "Ах, Боже мой, мое дорогое дитя, этот звук производит ужасный станок нашего кор- мильца... И... и... и его подмастерьев... "добавила она, как бы оборвав себя.

"Так это токарный станок г-на Мутшелькнауса... - вот что так грохочет! "- понял я.

То что у него нет никаких подмастерьевm и что фабрика со- держится им самим, я узнал позже, и от него самого.

Был бесснежный темный зимний вечер. Я хотел открыть пал- кой клапан фонаря, но в этот момент раздался чей-то шепот: "Тс - тс, господин Таубеншлаг! " И я узнал точильщика Мутшель- кнауса. Он был в зеленом фартуке и домашних туфлях, на кото- рых пестрым жемчугом была вышита львиная голова. Он подавал мне знак из узкого прохода:

- Господин Таубеншлаг, пусть сегодня здесь будет темно, хорошо? Послушайте, - продолжал он, заметив, что я слишком смущен, чтобы поинтересоваться причиной такой просьбы. - Пос- лушайте, я никогда бы не решился оторвать Вас от выполнения вашего долга, если бы на карте не стояла, в чем я убежден, честь моей супруги. А также если бы от этого не зависело бу- дущее моей фройлейн-дочки в мире искусства... Отныне и нав- сегда... Никто не должен видеть того, что сегодня ночью прои- зойдет здесь...