Вначале я думал, что он хотел просто развлечь меня своими разговорами, но вскоре я обратил внимание, какой напряженной и испуганной становилась его речь всякий раз, когда я огляды- вался на кроликов; он тут же старался отвлечь мое внимание от бедной обстановки своей мастерской. Тогда я постарался заста- вить себя сидеть спокойно и не позволять взгляду блуждать по сторонам.
Неожиданно он разволновался. Впалые щеки его покрылись круглыми чахоточными пятнами.
Из его слов я все отчетливее понимал, каких невероятных усилий стоило ему передо мной оправдываться!
Я чувствовал себя тогда еще настолько ребенком, все что он рассказывал настолько превосходило мои способности понима- ния, что постепенно странная тревога, которую пробуждала во мне его речь, переросла в тихий необъяснимый ужас.
Этот ужас, который год от года въедался в меня все глубже и глубже, по мере того, как я становился мужчиной, всякий раз просыпался во мне с новой силой, когда эта картина возникала в моих воспоминаниях.
В процессе того, как я осознавал всю чудовищность бытия, давлеющего над людьми, слова точильщика представали предо мной во всей их подлинной перспективе и глубине, и меня часто охватывал кошмар, когда я вспоминал об этой истории и переби- рал в уме страницы трагической судьбы старого точильщика. И глубокий мрак, окутывавший его душу, я чувствовал в своей собственной груди, болезненно переживая чудовищное несоот- ветствие между призрачным комизмом точильщика и его возвышен- ной и одновременно глубинной жертвенностью во имя ложного идеала, который, как обманчивый свет, коварно привнес в его жизнь сам сатана.
Тогда, ребенком, по впечатлением его рассказа, я мог бы сказать: это была исповедь сумасшедшего, предназначенная не для моих ушей, но я был вынужден слушать, хотел я того или нет, как будто чья-то невидимая рука, желавшая впрыснуть яд в мою кровь, удерживала меня.
Были мгновения, когда я ощущал себя дряхлым старцем: так живо вселилось в меня безумие точильщика. Я казался себе од- них с ним лет или даже старше, а вовсе не подростком.