- Да, да, она была великой знаменитой актрисой, - прибли- зительно так начал он. - Аглая! Никто в этой жалкой дыре не догадывается об этом. Она не хотела, чтобы об этом узнали. Понимаете ли, господин Таубеншлаг, я не умею выразить то, что хотел бы. Я едва могу писать. Ведь это останется между нами, останется тайной? Как и раньше..,. как и раньше... с крышками... Я, собственно, умею писать только одно слово... - Он взял кусочек мела из кармана и написал на столе: - Вот это: "Офелия". А свободно читать я вообще не могу. Я, собс- твенно, - он нагнулся и заговорщически прошептал мне в ухо, - извините за выражение, - дурак. Знаете ли, мой отец, который был очень и очень сильным человеком, однажды, когда я, еще ребенком, поджег клей, запер меня в почти уже готовый желез- ный гроб на 24 часа и сказал, что я буду заживо погребен. Я, конечно, поверил этому... Время, проведенное в гробу, было для меня столь ужасным, как долгая, долгая вечность в аду, которой нет конца, потому что я не мог двигаться и почти не дышал. Я сжимал зубы от смертельного страха... Но зачем, - сказал он совсем тихо, - зачем я поджег этот клей?

- Когда меня извлекли из гроба, я потерял разум и дар ре- чи. Впервые только через десять лет я мало-помалу начал учиться говорить. Но не правда ли, господин Таубеншлаг, эта тайна останется между нами! Если люди узнают об этом моем стыде, это может повредить артистической карьере моей госпожидочери. Да. Гм. Как только мой счастливый отец однажды нав- сегда вошел в рай, его похоронили в том же самом железном гробу. Он оставил мне свое дело и деньги, так как был вдов. И тогда небесное знамение было ниспослано мне в утешение - я так плакал, что думал, что умру от скорби по умершему отцу. Это был посланный ангелом господин Обер-Режиссер, господин Парис. Вы не знаете господина актера Париса? Он приходит каж- дые два дня давать уроки актерского мастерства моей госпо- же-дочери. Имя у него как у древнегреческого бога Париса. Это - провидение от начала до конца. Да. Гм.