— Он там, внизу, — сказала она. — В люгге {Полосы густого кустарника, растущего по руслам пересохших рек. (Здесь и далее — прим. перев.)}.

— Значит… — Я умолк, чувствуя, что вконец сбит с толку, и она с улыбкой кивнула.

— Отец — очень решительный человек. Если уж он за что-то берется… — Мери помолчала и добавила: — Он пошел к самолету с остальными пассажирами, но не поднялся на борт: просто прошагал под брюхом и скрылся в ночи, и никто его не остановил. К утру он был среди холмов Нгонг, возле старого лагеря, где у него друзья.

Она напряженно смотрела на меня.

— Отец подвергался опасности. Вы это понимаете? Они могут убить его, если узнают, что он здесь.

— Но раз ван Делден выступит на конференции… — Я не понимал, что говорю. — Вы сказали, он непременно хотел произнести речь.

— На конференции — другое дело. Там он будет под зашитой делегатов и репортеров, вроде нас с вами. Но здесь… — Она смотрела на меня тяжелым взглядом. — Здесь он одинок и уязвим. Вы понимаете?

— Я ничего никому не скажу, — заверил я ее. Она кивнула.

— Я бы не повела вас в люггу, если б чего-нибудь опасалась.

И зашагала дальше, вниз, на равнину, где, как раскрытые зеленые зонтики, стояли акации.

Через десять минут мы вошли в пояс зелени, росшей на мягком песке давно высохшего русла ручья. Сейчас вода текла здесь тонкой струйкой, лужицами стояла в песчаных ямках, а над головой тускло поблескивала и сверкала освеженная дождем листва. Цапля, стоявшая будто часовой, взмыла ввысь при нашем появлении, тяжело взмахивая крыльями, а на открытом месте за полосой красноватой земли блеснула яркая вспышка — зимородок, как полагала Мери. Песчаные дюны были испещрены следами птичьих лапок. Стояла жара, парило, было очень тихо, только мягко ворковали голуби да настырно журчал голос какой-то неутомимой птицы.