- Сегодня опять солнце, - сказал он сейчас, ставя чайную чашку на пластиковую поверхность стола. - Конца не видно этой жаре.

Отец был крупный краснолицый мужчина, на правом ухе у него отсутствовала мочка.

Он располнел после того, как покинул ринг, и, несмотря на то, что двигался медленно, словно компенсируя годы непрерывных прыжков по обтянутой канатом площадке, был по-прежнему силен - очень полезное качество в случае непредвиденных осложнений в ночном клубе.

Элеонор насыпала в тарелку овсяных хлопьев, добавила молока и сахара.

- У нас в клубе была этой ночью очень симпатичная девушка, Элеонор, сказал отец. - Миа Фарроу.

Разговоры за завтраком у них были всегда одними и теми же. Принцесса Маргарет пожала ему руку, Энтони Армстронг-Джонс сфотографировал его для книги о Лондоне, которую как раз сейчас пишет. Клуб регулярно навещал то Бартонс, то Рекс Харрисон, а то и канадский премьер-министр, когда приезжал в Лондон с визитом.

Имена знаменитостей отец произносил с особым выражением лица: глаза прищуривались, почти полностью прятались в красных складках, и этими крохотными бусинками он не мигая смотрел на Элеонор, словно проверял, не сомневается ли она в том, что он держал за руку принцессу Маргарет или разговаривал с Энтони Армстронг-Джонсом.

- Воплощение невинности, - проговорил он. - Просто воплощение невинности, Элеонор. "Добрый вечер, мисс Фарроу", - сказал я, а она повернула чуть-чуть головку и сказала, чтобы я называл ее просто Миа.

Элеонор кивнула. Мать не отрывалась от "Дэйли Экспресс", водя глазами по строчкам и изредка шевеля губами. Лиз Джонс, хотелось сказать Элеонор. Вы не могли бы пожаловаться в школу на Лиз Джонс? Ей хотелось рассказать им о моде, которая появилась у них во второй ступени, о мисс Уайтхед и о том, что все боятся Лиз Джонс. Она представила, как произносит эти слова, и как они несутся через кухонный стол к отцу, все еще одетому в форму швейцара, и к матери, которая не сразу их услышит. Отец смутится, а сама она покраснеет от стыда.