Гуревич (с трудом улыбаясь) Ну, ладно. (С тревогой взглядывает в сторону Вити, потом наблюдает, как сосед Михалыч делает вздорные попытки вырваться из пут) А этого за что?

Прохоров. Делириум тременс. Изменил Родине и помыслом и намерением. Короче, не пьет и не курит. Все бы ничего, но мы тут как-то стояли в туалете, и зашла речь о спирте, о его жуткой калорийности, – так этот гаденыш ляпнул примерно такое: из всех, поглощаемых нами продуктов спирт, при всей его высокой калорийности, – весьма примитивного химического строения и очень беден структурной информацией. Он еще и тогда поплатился за свои хамские эрудиции: я открыл форточку, втиснул его туда и свесил за ногу вниз – а этаж все-таки четвертый – так и держал, пока он не отрекся от своих еретических доктрин… Сегодня он решением Бога и народа приговорен к вышке… Я не очень верю, что вначале было слово, но, хоть какое-то задрипанное, оно должно быть в конце, так что пусть этот раздолбай лежит и размышляет…

Гуревич. А скажи мне, Прохоров, тебя облекали полномочиями… Э-э… В одной только этой палате или…?

Прохоров. Да, конечно, нет. Все, что по ту сторону Вити. Оба взглядывают туда, Гуревич отворачивается. Это все мои подмандатные территории, но тебе повезло: завтрашний процесс будет внутрипалатным, да еще уголовным к тому же. Паша! Сними с себя простыню! Это Паша Еремин, комсорг, так, вроде ничего, подонок как подонок, но дело серьезное – членовредительство в семействе Клейнмихель!

Сережа (заслышав свою фамилию, встает и подползает в сторону Прохорова) Запишите: у мамы только одна нога осталась на месте… все другие были откручены, и руки тоже, все вместе лежали на буфете…

Гуревич. Так она не кричала, что ли?… Ведь этого быть не может!…

Сережа. Так ведь как бы она кричала, если в это время крестная ушла за бубликами…