Калчо приблизился и, как щенок, заюлил вокруг нас — смотреть было тошно.

— Хочешь получить свое изображение? — спросил я.

— Хочу.

— Тогда ложись!

Калчо растянулся на снегу, словно намереваясь всласть позагорать.

— Э, нет, так не годится, перевернись-ка на живот, чтобы и лицо отпечаталось.

Калчо беспрекословно подчинился. Как только он уткнулся носом в снег, я сел ему на спину и завопил во все горло:

— Заваливайте его снегом, ребята!

Два раза звать не пришлось. Не прошло и минуты, как Калчо был засыпан таким толстым слоем снега, что выбраться из-под него ему не удалось бы ни за какие коврижки.

Поначалу Калчо все же пытался выкарабкаться, из сугроба до нас доносились его приглушенные крики, но вскоре все затихло. Мы здорово струхнули. Быстрее, чем закопали, разгребли снег и не мешкая вшестером кинулись оттирать Калчо лицо, шею, руки.

— Кровь у него замерзла, — позеленев от страха, сказал Коле.

Смерив меня недобрым взглядом, ребята с еще большим рвением бросились растирать свою жертву.

Мало-помалу Калчо задышал, веки разлепились, и горло, точно кляп, вытолкнуло сдавленный стон. Придя в себя, он с недоумением и укоризной посмотрел мне в глаза. И странное дело: от этого взгляда на душе у меня полегчало, хоть я чуть и не разревелся.

Коле и Джеле помогли Калчо подняться и повели его домой. Я, как побитая собака, тащился следом.

На другое утро Калчо в школу не пришел. На все расспросы учителя мы упорно молчали. Когда на перемене все высыпали во двор, Коле окликнул меня:

— Прямо ума не приложу, что теперь с тобой будет. Не иначе — повесят.

— За что? — похолодел я.

— А за то, что Калчо на тот свет отправил, — одними губами прошелестел Коле. — Уж как только не допытывались, что с ним стряслось, так ничего и не узнали. Верно, память ему отшибло. Свое имя и то вспомнить не мог. Спрашивают его, а он глазами моргает и молчит. «Прощай, Калчо!» — подумал я, и так мне грустно стало. Но и тебя мне жалко.