- Хочешь? - спросил Абрахамсон, доставая из портфеля коробку с двумя маленькими покрытыми яркой глазурью пирожными. - Бери.

Она выбрала малиновое, после чего Абрахамсон аккуратно закрыл коробку и сунул обратно в портфель. Каждый день он приносил в школу два или три таких пирожных, которые пекла ему мать. Он продавал их за несколько пенсов, а если в школе желающих не находилось, лакомства покупала девушка из газетного киоска, мимо которого он проходил каждый день по дороге домой.

- Я не хотел тебе говорить, - сказал он, когда они снова двинулись по улице. - Жалко, что ты заметила.

- Это невозможно не заметить.

- Давай забудем, а? - Он сделал легкий жест в сторону недоеденного пирожного, которое Сесилия держала в руке. Голос Абрахамсона звучал еще мягче обычного, и он так же рассеянно улыбался собственным мыслям. Можно было подумать, что у него в голове проходит шахматный матч.

- Я хочу знать, Абрахамсон.

Его тонкие плечики поднялись и вновь опустились. Этот жест означал, что он считает глупостью со стороны Сесилии настаивать на ответе, но если она все-таки хочет его услышать, он не будет тратить время на увиливания. Они миновали школьные ворота и стояли сейчас на остановке, ожидая одиннадцатого автобуса.

- Просто это очень странно, - сказал он, - если ты так уж хочешь знать. Это касается твоего отца и всего такого.

- Что значит странно?

Подъехал автобус. Они зашли с передней площадки. Устроившись на сиденье, Абрахамсон равнодушно уставился в окно, всем своим видом говоря, что сказанного, по его мнению, достаточно, и что Сесилия сама обязана вычислить недостающее. Она толкнула его локтем, и только тогда он поднял глаза - мягко и немного виновато - словно безмолвно извиняясь перед ней за ее же недогадливость. Жаль, говорило его маленькое личико, что приходится тратить время на такие глупости.