- Как латынь?

- Нормально.

- С пассивной формой разобралась?

- Более-менее.

- Ты чем-то расстроена, Сесилия?

- Нет, все в порядке.

- Что-то я не вижу.

Сесилия почувствовала, что щеки ее начинают краснеть, а братья опять захихикали.

Она знала, что они сейчас пинают друг друга под столом ногами, и, чтобы спрятаться от их взглядов, отвернулась к окну - там был сад. Когда-то давно она спала в коляске под яблоней и ползала по клумбе; ей казалось, что она помнит это, и помнит, как отец смеялся, вытаскивая ее из цветов.

Сесилия допила чай и встала из-за стола, оставив на тарелке половину недоеденного пирога. Мать окликнула ее, когда она была уже в дверях.

- Я пойду делать уроки, - сказала Сесилия.

- Доешь сначала пирог.

- Не хочу.

- Некрасиво оставлять на тарелке.

Она ничего не ответила. Она открыла дверь и мягко закрыла ее за собой. Она заперлась в ванной и принялась разглядывать лицо, вызвавшее такое пристальное внимание Абрахамсона. Она заставила себя улыбнуться. Повернулась, пытаясь рассмотреть профиль. Ей не хотелось об этом думать, но получалось само. Она ненавидела себя, но не могла ничего поделать. Она растягивала губы, щурила глаза, гримасничала и напускала на себя равнодушный вид. Но как ни старалась, не могла разглядеть в зеркале черты своего отчима.

- Естественно, - объяснил Абрахамсон, - ты же не видишь себя со стороны. Они медленно шли по беговой дорожке мимо теннисного корта и школьной хоккейной площадки. На ней была летняя форма - сине-зеленое платье и короткие белые носки.

Абрахамсон был одет во фланелевые шорты и школьную форменную рубашку с кучей нашивок.

- Другие бы тоже заметили, Абрахамсон.

Он покачал головой. Другим просто нет до этого дела, сказал он. И они не знают так хорошо их семью.

- Это даже не сходство, Сесилия. Оно не бросается в глаза. Это просто намек, можно сказать, подозрение.