- Это верно, - согласился Вилли. - Накормят. Скажут, это, мол, Вилли, слуга полковника Боба, и угостят шикарным обедом. Потому-то я и должен отсюда уехать.
- Что-то ты непонятно говоришь, Вилли.
- Да нет, полковник Боб, все понятно. Я видел, как гибнут люди. Мои друзья. Я вырос не только телом, но и душой.
- Разве это мешает тебе остаться здесь?
С подносом, уставленным дымящимися паром тарелками, подошла Марта и стала у стола, глядя на Вилли. А он задумчиво смотрел мимо нее в дверной проем на улицу, туда, где большие сосны разбили, расплескали солнечный свет.
- Я слишком многое успел забыть, - медленно начал он. - Я забыл, как стоять и чесать затылок, как расшаркиваться и улыбаться, когда вовсе не хочется этого делать.
- Вилли!.. - воскликнула Марта. - Что ты говоришь? Неужто не понимаешь, что этак говорить нельзя?
Полковник Боб жестом велел ей замолчать.
- Ты, брат, поешь с чужого голоса, - сказал он. - Кто-то подучил тебя.
- Да нет. Никто меня не учил. Просто у меня было достаточно времени для размышлений. Я сам, своим умом дошел до этого. Я воевал и не раз был на волосок от смерти, и теперь я мужчина. Я не могу больше быть мальчиком на побегушках. Ничьим. Даже вашим, полковник.
- Вилли!.. - простонала Марта.
- Я хочу быть мужчиной, человеком! Хозяином самому себе! Не желаю, чтоб мои дети сносили щелчки и подзатыльники, кидались на мостовую за жалкими грошами. Не желаю просить подаяния с черного хода. Хочу ходить парадными дверьми. Хочу сам подавать нуждающимся. А нет - так помру с голоду, но головы не склоню, полковник Боб.
Губы Марты шевелились, но совершенно беззвучно: она лишилась дара речи.
- И ты считаешь, что вправе говорить такие вещи белому человеку, любому белому, даже мне? - спросил полковник Боб спокойно.
- Не знаю. Единственное, что я знаю, - я должен уехать отсюда. Даже сказать "да, сэр" у меня и то язык не поворачивается. Каждый раз меня прямо тошнит. Я должен уехать туда, где не нужно ходить с черного хода. И когда я состарюсь, люди станут говорить мне "мистер Джексон", а не "дядюшка Вилли".