На самом деле Ричард молчал из страха перед тем, что случилось бы, осмелься он выложить начистоту чувства, которые им владели. В своем воображении в какие-то минуты на протяжении дня - переключая приемник, листая газету до той страницы, где печатались очки на последнем боксерском матче, он истязал, изничтожал, убивал насильника, и кроваво-пунцовое марево вставало перед глазами. Или вдруг в три часа ночи, лежа на их просторной пуховой постели рядом с прислонившейся к нему во сне Карой, он просыпался от ужаса, что никакая он не защита ей, доверчиво спящей в его объятиях. Полиция, адвокаты, репортеры, психотерапевты и эти, как их - из социальной сферы - все они шуты гороховые, нравственные пигмеи, лжецы, презренные шарлатаны и обманщики. Но самое худшее - он обнаружил, что чья-то жестокая рука обвила ему сердце пылающими проводами отвращения к жене. Как ему было выразить все это? И кому?

В тот вечер, когда они доедали свой укромный ужин, Кара попыталась выжать из него хоть два слова. Хотя бы уклончивую фразу о протеинах, которые они так усиленно и долго старались выработать сами, потратив на это годы и десятки тысяч долларов, поглощаемые счетами медиков, и которые наконец были прописаны в ней - пусть варварской рукой, - а теперь, завтра, за десять минут будут выскоблены и стерты. Должен же он что-то чувствовать.

Ричард пожал плечами, поиграл серебряной вилкой, поворачивая ее туда-сюда, словно искал на ней пробу. Сколько раз за последние несколько лет он едва удерживал готовое сорваться с языка признание, что он вовсе не жаждет иметь детей, что его преследует неколебимое чувство, что их брак, если на то пошло, бесплоден не только в буквальном смысле.