Приподнимаюсь на локти и волоком, как тюлень, подаю корпус вперед. Еще раз, еще, еще. Огромным усилием воли заставляю себя сесть. Подтягиваю колени к животу и снова выпрямляю. Проделываю это упражнение множество раз. Меня начинает бить озноб. Зубы стучат, голова, плечи, руки непроизвольно дергаются. Но это радует меня: значит, внутри пробудилась жизнь. Тело постепенно наполняется теплом, становится подвижным.

Пытаюсь встать. На босую ногу смотреть страшно: синяя, вся в ссадинах и кровоподтеках. Отрезал рукава от брезентового плаща, натянул на истерзанную ногу, прихватил веревочкой. И вот бреду: с непокрытой головой, в одном сапоге и брезентовой безрукавке. Наметил ориентир — дымчатая сопка с острыми скалистыми зубцами. Где-то там маячил силуэт человека. Неужели это было сегодня?.. Потихоньку разминаю запекшийся в крови указательный палец правой руки, и на душе становится теплее: все стравил океану, а оружие сохранил. Впрочем, это не моя заслуга. Если бы не выдержал ремень, винтовку сорвало бы со спины.

Вскоре начала заползать новая тревога. Солнце зашло, с океана надвигалась черная ночь. Воздух загустел, пропитался влагой. Зубчатая сопка потеряла свои очертания, слилась с другими возвышенностями.

На пути встала заснеженная низина. Жадно глотаю снег. Теперь бы еще корочку хлеба. Одну только корочку! Чтобы хоть как-то дисциплинировать себя, мысленно отсчитываю минуты. Через каждые четверть часа — короткая остановка.

Снег сырой, глубокий. Усталость валит с ног. Охватывает не страх перед холодной, беспросветной ночью, а какое-то тупое безразличие. Я пугаюсь этого приступа, он уже подкрадывался ко мне на плоту. Заставляю, приказываю себе идти.

Теперь делаю остановки через десять минут. Только бы не упасть, не заснуть. Трудно. Начинаются галлюцинации. Все время чудится, что за мной кто-то идет. Останавливаюсь — шаги замирают, двигаюсь — снова раздражающие чавкающие звуки. На всякий случай снимаю винтовку, нащупываю спусковую скобу.