Никита, видимо, лучше меня знал психологию подобных людишек. Он прикинулся простачком:

— Давай, Паша, пристрелим этого самурая. По-русски все равно ни черта не понимает. Чего с ним возиться?

И немого прорвало. На чистейшем русском языке рассказал, как попал сюда, кого и когда ждет, где спрятано шпионское снаряжение...

— Почему же он харакири себе не сделал? — возмутился Ванюха Лягутин, будто самурай в чем-то обманул его.

Пограничник пожал плечами. Действительно, в ту пору много было разговоров о том, что японские разведчики не сдаются живыми. Однако пойманные почему-то предпочитали долголетнюю тюрьму мгновенной смерти.

Мальчишки загалдели:

— А как обратно добрались?

— Орден получили?

— Правда, раньше награждали золотым оружием?

Полковник молчал. Притихли и мы.

— А я все ждал, братцы, что вы спросите: почему же эта пограничная история больше других запала мне в память?

— Потому что сцапали опасного лазутчика! — безапелляционно решил Петька.

— Нет. Когда бросало в океане, когда лежал на берегу, ко мне подкрадывалась предательская мысль: «Все, конец!» Так вот, ребята, пока человек жив, у него не должно быть таких мыслей. Смерть можно презирать, смотреть ей в глаза, но не ждать ее...

Павел Александрович несколько раз порывался подняться, но мальчишки применяли все новые и новые ухищрения, чтобы задержать его. И вот мы вместе с ним уже шагаем по глубоким снегам Заполярья, высаживаемся на небольших туманных островах, где штормящий океан накатывает свои гигантские волны прямо на пограничные заставы, взбираемся на снежные вершины гор, обжигаемся о горячие пески Кара-Кумов. Временами наши мысли опережают рассказчика и каждый из нас не просто слушает, а сам штурмует заоблачные высоты, преследует нарушителей границы по топям и болотам, по глухой, непроходимой тайге, бежит по следу за умной пограничной собакой, скачет на быстрых, разгоряченных конях...