Проводив полковника до дому, мы возвращались вчетвером: Лука Челадан, Ванюха Лягутин, Петька Стручков и я. Шли молча. Теперь все наши мысли были на той горной границе, где служит Павел Александрович. Одно смущало — полковник как-то не очень серьезно отнесся к просьбе взять нас к себе.

— Конечно же, не на запад! — объявлял кому-то свое окончательное решение Ванюха. — Что это за граница? Идешь в дозоре, а тебе кричат с той стороны: «День добрый, пан Лягутин!» Надо туда, где сплошные горы и сплошные опасности, где и небо выше, и птицы больше. До чертиков надоели наши места; кочки не сыщешь, чтобы запнуться.

— А с плоскостопием возьмут? — робко спросил Лука Челадан.

— Возьмут, — не очень твердо ответил Лягутин, видимо вспомнив про свою близорукость. — Возьмут! — уже решительнее произнес он. — Не в балет будем проситься, на границу!

В воскресенье меня, Луку Челадана и Ванюху Лягутина пограничник пригласил к себе. Стручков примазался к нам без приглашения. На сей раз Петьку занимали не океанские волны.

— Чего это дочка полковника нигде не показывается? Какая-нибудь финтифлюшка: фик-фок на один бок! «Не хочу знаться с деревенщиной». — И Стручков начал кривляться, изображая эту самую финтифлюшку.

Мы вошли в избу и удивились. Куда делась годами наслаивавшаяся, копоть, неистребимый запах солярки, мазута и всего того, чем дышит трактор! Стол, лавки, даже бревенчатые стены были выскоблены добела и казались новыми. На пол ступить страшно.

Хозяин дома, тракторист Федор Корнилов, сидел в переднем углу за столом в новом сером костюме, голубой рубашке на молнии, тщательно выбрит и причесан. Он, казалось, стеснялся своей праздничной одежды и все искал, куда бы спрятать крупные руки с черными, огрубелыми пальцами.

— Проходите, садитесь! — приветливо кивнул нам полковник.

Теперь рассказчиками были мы. Павел Александрович интересовался, сколько в колхозе молодежи, вся ли работает, есть ли свои специалисты.