Петька Стручок? Да, этот вымахал! А толку что? Худущий, ветром сдунет.

Последняя оглобля — это, значит, я. Меня мама всегда называла большим. Так ведь это мама! Конечно, я выше Луки. И Ваньки выше. Но до Петьки Стручка далеко. Когда мы мерились, первым всегда стоял Петька, вторым — я, третий — Ванька и четвертым — Лука. Сначала Ванька обижался, думал, что я поднимаюсь на цыпочки. Но потом понял: от обиды не подрастешь.

Мама иногда расчувствуется, обнимет меня, шепчет: «Ты у меня самый красивый, Колька!» Но это же опять мама! Правда, как-то вечером я случайно подслушал разговор девчат. Одна вздыхала:

— Вот если бы у меня так вились волосы, как у Кольки Иванова! И цвет красивый — шатен.

— А мне его глаза нравятся — синие-пресиние, как васильки.

Это говорила Нюрка Рогозина, что живет напротив. Я узнал по голосу. Вот почему она смотрит мне прямо в глаза. У девчонок, известно, одни цветочки на уме.

Я потом долго рассматривал себя в зеркало. И что эти хохотушки нашли во мне? Глаза как глаза, хоть и синие. Подбородок острый, противный румянец во все щеки. И зимой и летом ходишь розовый, как девчонка...

Вообще мы были не из обидчивых, а вот «лоботрясы» и «оглобля» тетки Агриппины почему-то всех заели. Даже Петьку Стручка. Наверное, мы подстроили бы соседке еще какую-нибудь пакость, но нас отвлекло другое событие.

Надо же было так случиться, что именно во время потешного пожара, когда тетка Агриппина кричала внутри дома, а пьяный тракторист Федор Корнилов вышибал стекла снаружи, со станции шел брат Федора — Павел Александрович Корнилов. Он как был в новеньком военном плаще с блестящими погонами, так и кинулся в дымящуюся избу. А когда вышел — светлый плащ был уже черным...