Однако Бальбоа был очарован этим безмятежным видом. Он не знал, где находится. Вероятно, он полагал, что оттуда рукой подать до Индии или Китая. А может быть, как человек, которого коснулась благодать, он на один миг обрел особое зрение, благоговейно ощутил, что перед ним - водяная бездна, сравнимая по своей протяженности с безмерной твердью небесной и вся усеянная группами островов, подобных созвездиям.

Но, даже увидев, может быть, на мгновение своим духовным взором истину, Бальбоа все равно не мог знать, что этот великий в его жизни момент разом прибавил тысячи миль к окружности земли; подарил новый громадный театр человеческой драме авантюр и исследований и поле деятельности для миссионеров, главным образом протестантской церкви; развернул гигантское полотно, которое географы, не покидая своих кресел, могли разрисовывать самыми причудливыми вариантами своей излюбленной теории о существовании великого южного континента. Я не собираюсь упрекать картографов, живших непосредственно после Колумба, за их сумасбродные, но, в общем, интересные выдумки. Соблазн дать волю воображению был достаточно велик. Воинствующая география, пришедшая па смену фантастической, видимо, никак не могла примириться с мыслью, что на нашей планете гораздо больше воды, чем суши. Ничто не могло удовлетворить присущего географам тех времен чувства соответствия, кроме придуманного ими громадного куска солидной суши, в тех южных краях, где на самом деле до конца творения белопенные громады бурных морских широт будут вольно гоняться друг за другом вокруг всего земного шара. Очевидно, темперамент жителей земли мешал этим ученым признать, что географический мир - поскольку дело касается распределения пространства задуман, по-видимому, главным образом для удобства рыб.

Удивляет меня другое: как могли моряки той эпохи действительно верить в то, что большим континентам, лежащим к северу от экватора, обязательно должны соответствовать - по требованиям не то эстетики, не то здравомыслящей науки - подобные же материки в южном полушарии.