Когда начинает тормозить пассажирский, меня распирает от гордости. Вот какой у меня отец! Ещё ни один пассажирский в пятницу не уехал в далёкий Полоцк без него. Я как-то спросил отца:

- А если ты не придёшь на разъезд, что будет делать поезд?

- Ждать, - ответил отец. - Куда же он без меня?

Я понимал, что отец шутит, но всё равно было приятно. Я бы тоже хотел, чтобы, когда я приходил с дорожной сумкой на разъезд, пассажирский замедлял ход, а весёлый машинист улыбался мне и махал рукой.

Сразу за околицей начинался овраг. Он тянулся вдоль дороги почти до разъезда. Может быть, когда-то овраг и был крутым, а сейчас его склоны стали пологими и заросли ольшаником и бузиной. На дне оврага вокруг сосен и елей пошла в рост верба и рябина. Был и орешник. Только орехи обрывали раньше, чем они созреют. В овраге с утра до вечера паслись козы. Иногда пастух пригонял сюда колхозное стадо. На склонах меж кустов росла высокая сочная трава.

Мой отец не очень-то разговорчивый. Он может молча дойти до самого разъезда, вспрыгнуть на подножку и, махнув рукой, укатить с пассажирским почти на неделю. Но сегодня отец сам со мной заговорил.

- Не привези олифы - обидится, - сказал он.

- Кто?

- Да Пётр!

Мне стало жалко отца. Я представил, как он потащит на себе олифу, гвозди, белила и ещё что-нибудь тяжёлое. На него наши родственники всегда стараются побольше нагрузить. Мой отец человек покладистый.

- Ты ведь не верблюд, - сказал я.

- Оно так... А не привезёшь - обиды будут.

- Тогда привези.

- Две бутылки олифы - не велика тяжесть. А Пётр, как ни крути, родня.

- А гвозди? - спросил я. - Белила?

- Сумка большая, - невесело улыбнулся отец. - Всё влезет.