Вот и всегда так: сначала поворчит, а потом всё сделает, что ни попросят - мать или дядя.

- Скорей бы каникулы, - сказал я. - Возьмёшь меня покататься на поезде?

- Была бы охота.

- Я тебе помогать буду. Подмету, титан вскипячу...

- Чего-чего, а работы найдётся.

- Я в Ленинграде ни разу не был. И в Полоцке тоже. Хорошо там?

- Везде хорошо, где нас нет, - ответил отец.

На разъезде ждали пассажирский двое односельчан: шофёр Тимка Сенин, парень лет восемнадцати, и сторож дядя Давид; он жил через три дома от нас. Увидев отца, они первыми поздоровались. Отец с достоинством кивнул и полез в карман за часами.

- Через пять минут покажется, - важно сказал он.

Дядя Давид подошёл, протянул портсигар. А Тимка Сенин чиркнул спичкой. И рукой огонёк прикрыл, хотя ветру не было.

- Денёк-то нынче, - сказал сторож, щурясь от солнца. - Одним словом, весна.

- Нынче чтой-то рано занялась, - ответил отец, закуривая. - Куда, Захарыч, собрался-то?

- К свату... Именинник он.

- Погуляй, - сказал отец и снова полез за часами. - Сейчас загудит... График в точности соблюдаем. Можно часы проверять.

- А ты в "Сельхозснаб"? - спросил отец Тимку.

- Кардан отлетел, - ответил Тимка. - Новый выписан.

- Раз выписан - выдадут, - сказал отец.

Послышался далёкий гул. Поезда ещё не видно, а над лесом уже выпорхнуло белое пятно. Поднялось повыше, стало большим. А потом расползлось. Показался локомотив. Машинист улыбнулся, кивнул. Поезд стал тормозить.

- Ну, бывай, - сказал мне отец. Надел на плечо сумку и ухватился за поручни вагона. Вслед за ним взобрались Тимка и дядя Давид. Тормоза перестали шипеть, и вагоны побежали веселее. Железнодорожное полотно сразу за семафором выгибалось жёлтой дугой. И когда поезд выходил на кривую, то несколько секунд можно было видеть весь состав от локомотива до последнего вагона. Потом паровоз скрывался за сосновым бором, подступившим к полотну, и уволакивал за собой вагоны.