- У нас Тобик привязан - злющий!

Я объяснил мальчишке, что папироса - это бяка, повернул его к себе спиной и легонько поддал коленом под зад. Васёк только этого и ждал: глаза его заморгали, рот открылся шире ворот, и он заорал так, что у меня и ушах зазвенело.

В будке хлопнула дверь. Я не стал дожидаться его матери. Попробуй объясни ей, что я в воспитательных целях отобрал сломанную папиросу. Она не будет долго разбираться, кто прав, кто виноват, - огреет палкой по горбине, потом будешь полдня чесаться. Погрозив Ваську кулаком, я что есть духу пустился к дому.

4. МОЁ УТРО

Утром меня разбудил громкий стук в окно. Мать ещё спала.

- Тебя, - сказал я. - На работу.

Она завозилась на кровати, приподняла голову.

- Скажи, захворала я... Поясницу ломит.

- Радикулит?

- Во-во, скажи...

- Я вчера говорил... А ты по улице за коровой бегала. Скажу: голова болит.

- Анна-а! - послышался со двора густой бас бригадира. - Наряд получай!

- Выйди, говорю.

Вот так каждое утро... Я сбросил с себя одеяло и, наступая на солнечные зайчики, разбросанные по полу, зашлёпал к двери. Солнце поднялось над Крутым Оврагом, залило жёлтым светом зелёный луг перед домом. Луг весело искрился росой. Было свежо, и ступеньки холодили ноги. Высокий плечистый бригадир Матвей стоял у окна. В зелёной гимнастёрке и синих галифе. Сапоги набрызганы росой. В руках тетрадка и карандаш. Лицо хмурое.

- Куда сегодня твою мамашу кольнуло? - спросил он.

- В голову, - ответил я. Мы с бригадиром друг друга понимали. Он выполнял свой долг, а я - свой.

- Совести нет... Боится работы, как чёрт ладана!

- А что такое ладан? - спросил я.

- Скажи ей... - Дядя Матвей махнул рукой. - Эх, да что говорить! Заскорузла у людей совесть... - Он заглянул в тетрадку: - Пятьдесят трудодней! Это с января... - Бригадир ещё что-то хотел сказать, но снова махнул рукой, сунул тетрадку в карман и размашисто, прямо по лугу, зашагал к калитке. Там, где он прошёл, в траве остались тёмные дымящиеся вмятины.