Ушёл дядя Матвей, крепко стукнув калиткой.

Раньше стучал в окно другой бригадир, дядя Давид. Он стучал негромко и никогда не ругался. В тетрадку карандашом не тыкал. И лицо у него всегда было довольное, улыбающееся. Мать покупала ему бутылку водки, и бригадир с неделю не будил нас по утрам. А потом снова появлялся под окном. И этак негромко, костяшками пальцев стучал. Мать опять выдавала ему запечатанную бутылку, и бригадир, ухмыляясь, уходил. Мы с ним никаких хлопот не знали. Дядю Давида прогнали из бригадиров в колхозные сторожа. Мама очень сокрушалась, говорила, - такого бригадира нужно поискать. И еще говорила, что не ценят у нас кадры, разбрасываются ими, кадрами, направо и налево.

И вот появился дядя Матвей. Он демобилизовался из армии. Капитан танковых войск. Дядя Матвей совсем другой, не похож на дядю Давида. Мать говорит, с ним поладить трудно. Просто невозможно поладить с ним. Когда отец вернулся из своей поездки, пригласили в дом дядю Матвея. Они с отцом когда-то дружили. Когда маленькие были.

Отец выставил на стол бутылку "Столичной". Из Ленинграда привёз. "Столичную" распили, вспомнили молодость. Оказывается, отец лучше дяди Матвея на деревья забирался. Зато дядя Матвей в нашей узенькой речушки, где воробью по колено, поймал пудового сома.

Отец, между прочим, сказал дяде Матвею, по-дружески хлопнув его по плечу:

- Ты, друг, мою Анну не обижай... Слабая она. Здоровье, понимаешь, того...

Дядя Матвей чокнулся с отцом, с матерью, выпил водку и отставил рюмку в сторону:

- На твоей жене, Фёдор, можно воду возить... И пахать, как на тракторе. Не обижайся, Анна.

- Я не обижаюсь, - сказала мать и полезла в подпол за второй бутылкой.

Распили и вторую. Отец опьянел, а дядя Матвей всё такой же. Только покраснел немножко.

- Работой не перегружай... - толковал отец. У ней и по дому дел по горло. Корова, огород, боров... Сам должен понимать.