Но дядя Матвей ничего не хотел понимать. Он ещё больше покраснел и стал барабанить пальцами по столу. Уставившись на отца сердитым взглядом, он заговорил:

- Почему ты ушел из колхоза? Проводником заделался... "Не желаете, граждане пассажиры, кипяточку с сахаром рафинадом?.." Разве это твоя работа, Фёдор? Не мужское это дело - в белом фартучке кипяток подавать...

- А что здесь толку оставаться? На трудодень всё равно много ли получишь, - сказала мама.

- Другие времена, Фёдор! - сказал дядя Матвей. - Ты ведь не слепой и не глухой? Всё внимание сейчас сельскому хозяйству. Неужели не чуешь? Никто не говорит, что всё у нас гладко. Переживём!

- Люди говорят, - ввернула мать, - что лучше дворником в городе, чем бригадиром в колхозе.

- Пойдёт колхоз в гору, люди и вернутся. Так мы ещё не каждого возьмём обратно.

Долго толковали они про колхоз, про жизнь. Оба разгорячились, но распрощались по-хорошему. Даже поцеловались два раза. Ушёл дядя Матвей. А утром чуть свет стук в окно и густой Матвеев бас: "Анна-а, выходи!"

И вот уже которое утро вместо матери я выхожу на крыльцо. Меня с детства отец приучал говорить правду. Бывало, совру, - обязательно за уши оттреплет, а сознаюсь - с миром отпустит. И я почти отучился врать. Не было в этом никакой нужды. А тут мама сама врать заставляет. Я-то хорошо знаю, что у неё ничего не болит. Не знаю, можно ли на моей маме воду куда-то возить и пахать, как на тракторе, но здоровье у неё отменное. У моей матери даже насморка не бывает. Я даже не знаю, от кого она услышала про этот радикулит.

Когда я вернулся в избу, мать, уже одетая, с подойником в руке ждала меня.

- Ругался? - спросила она.

- Заскорузла, говорит, у тебя совесть.

- Окаянный... Неужто так и сказал?

- Боишься, говорит, работы, как чёрт ладана... Что такое ладан?