Лицо матери не предвещало ничего хорошего. С ней много не поговоришь...

- Картошка сварилась, - сказал я.

Так и не удалось мне узнать, почему моя мать не хочет работать в колхозе.

Позавтракав, я вышел во двор. Куры с навозной кучи перебрались к Лёньке на огород. В дырку, которых полно в заборе. Курам нет никакого дела до нашей ссоры с Грачом.

- Отнеси Ваське ведро, - открыв дверь, сказала мать.

Не очень-то мне хотелось нести пойло обжоре Ваське. Но я спорить не стал. Отнёс борову тяжёлое ведро, вылил в дубовое корыто тёплое варево и, почесав Ваську за ухом, ушёл.

- Собери яйца! - крикнула из сеней мать.

Началось! Теперь вздохнуть не даст: "Отнеси, принеси, собери!" Я забрался на бревенчатый настил. Там в соломе стояли фанерные ящики. Курицы неслись туда. Каждый день забирают из ящиков яйца, а они знай кладут новые и не замечают, что их обворовывают. Дненадцать яиц собрал я. Три курицы ещё сидели в гнездах. Увидев меня, они стыдливо прикрыли белыми плёнками глаза и квохтали.

В сене я наткнулся ещё на одно яйцо. Оно тёплое было и без скорлупы. Одна розовая плёнка. Я положил яйцо на ладонь и увидел желток. Яйцо немного сплющилось, но не лопнуло. Надо бы в школу отнести его, показать учительнице. Только не донесёшь.

В соседнем дворе скрипнула дверь. Грач вышел на крыльцо. Сейчас усядется на бревне и будет чего-нибудь жевать. У него такая привычка. За столом, как все люди, он не может есть. Конечно, если бы тётя Серафима была дома, она бы живо усадила его за стол. Но Лёнькина мать давно в поле. Она выращивает кормовую свёклу. В правлении на Доске почёта висит её фотография. А моя мать, хотя и красивая, но её фотография не висит на Доске почёта. Мамины фотографии в альбоме лежат. Когда к нам приезжают родственники из Чебоксар, мы им показываем альбом.

Грач сидит вполоборота ко мне. Давно не стриженные волосы чёрной косицей спускаются за воротник. После того как разбил кувшин, Лёха со мной не разговаривает. А того и не знает, дубина, что я ничего матери не сказал.