- И когда это решится? - спрашиваю.

- Нынче ночью, наверно, узнаем, - говорит он. - Или завтра, или, по крайности, послезавтра. Так что если ты про безделье, то зря волнуешься, скоро освободишься.

А я при этом вовсе не про безделье волнуюсь. Тут намечается кое-что похуже. Возвращаюсь в дом - спор все идет. Хрипкинс раздухарился вовсю, твердит, что никакой загробной жизни нет. Рыцарь возражает, что есть, но видно, что Хрипкинс берет верх.

- Знаешь что, приятель? - говорит он и еще при том улыбается. По-моему, между тобой и мной, бляха-муха, неверующим, разница никакая. Ты говоришь, что веришь в загробную жизнь, а знаешь о ней ровно столько, сколько я, то есть ну ни хрена. Что такое царствие небесное?

Ты не знаешь. Где оно? Ты не знаешь. Ну ни хрена ты не знаешь. Я тебя еще раз спрашиваю, летают там на крыльях?

- Да, - говорит Рыцарь. - Летают. Ты доволен? Летают на крыльях.

- Где их там дают? Кто их делает? Там что, завод такой имеется? Там что, лабаз такой есть - распишись и получай свои крылья? А, бляха-муха?

- С тобой невозможно спорить, - говорит Рыцарь. - Ты послушай...

И все сначала.

Здорово было заполночь, когда мы заперлись и спать пошли. Задул я свечу, рассказал Рыцарю. Он это принял спокойно. Полежали мы час в постели - он спросил, как я думаю, не рассказать ли англичанам. Я сказал, нет, не рассказать, потому что сомневаюсь, что ихние расстреляют наших. И даже если расстреляют, то наше бригадное начальство, которое во втором батальоне днюет и ночует и наших англичан прекрасно знает, вряд ли будет гореть желанием, чтоб их кокнули.

- Я тоже так думаю, - сказал Рыцарь, - Страх такой на них напускать теперь - это уж слишком жестоко.

- Так или иначе, а со стороны Джеримайи Донована это очень сильный просчет, - сказал я.

И наутро же обнаружилось, что нам в глаза Гыкеру с Хрипкинсом просто не взглянуть. Целый день мы вокруг дома бродили и разговаривали еле-еле, через силу.