Он Хрипкинса за руку дергает, тащит, а тому невозможно объяснить, что это мы всерьез. У меня в кармане "Смит и Вессон", я держу палец на спуске и думаю, что буду делать, если они задерутся или побегут, и бога молю, чтобы они сделали хоть то, хоть это. Если б они побежали, я б ни за что по ним не стрельнул. А Хрипкинс хочет знать, Рыцарь за то же или нет, мы ему говорим, что "за", а он спрашивает, почему Рыцарь хочет его кокнуть? Что он нам сделал? Разве мы все не по корешам? Разве мы его не понимаем, разве он нас не понимает? Мы что, хоть на момент воображаем, что он расстрелял бы нас за всех так-их-так офицеров так-ее-так британской армии?

Тут мы и добрались до болота, и меня так затошнило, что я не мог даже отвечать Хрипкинсу. Идем в темноте по краю, а Хрипкинс все нас останавливает, все сначала начинает, будто накручивает, что все мы по корешам, и я уясняю: только когда готовую могилу увидит, убедится он, что есть приказ и мы его выполним. И все время надеюсь что что-то случится, что они побегут или что Рыцарь возьмет ответ на себя. Чую, что Рыцарю тяжче, чем мне.

4

Увидели мы наконец фонарь вдалеке и пошли на свет.

Фонарь был у Рыцаря, а Финн стоял где-то в темноте позади, и когда рассмотрел я, как они молчком затаились в этом болоте, до меня окончательно дошло, что мы это всерьез, и никакой надежды ни на что у меня не осталось.

Гыкер, разглядевши Рыцаря, как обычно, сказал:

"Привет, приятель", а Хрипкинс тут же набросился на Рыцаря и опять ударился в спор, только на этот раз Рыцарю нечего сказать за себя, стоит он, голову опустил и фонарь ногами зажимает.

А отвечать взялся Джеримайя Донован. В двадцатый раз, будто на этом зачкнулся, Хрипкинс спросил, думает ли кто-то, что он расстрелял бы Рыцаря.

- Да, расстреляли бы, - сказал Джеримайя Допован.

- Нет, не расстрелял бы, будь ты проклят!