Виной этому были тиф, жар, озноб, я смотрел на мир нетвердым и испуганным взглядом, и окружающие предметы - дома, деревья, каменный конный памятник в центре площади, шляпы и пальто на стенах, спичечницы на столиках кафе, стакан воды, стоявший передо мной, - все это представлялось мне коварным, злобным и фантастически искаженным и вселяло в меня страх. Но более всего меня пугало необъяснимое поведение фельдфебеля, и я начал искать причину его внезапной паники.

Кофейня была почти пустой. Кроме меня в ней сидело четыре-пять посетителей, игравших в домино или читавших газеты. Кельнер стоял в уголке и читал "Баварскую родину", которую выписывало одно высокое духовное лицо из собора св. Витта, временами заглядывавшее в кофейню. А недалеко от меня за столиком сидел обер-лейтенант из чужого полка, о чем свидетельствовал незнакомый мне вишнево-красный цвет обшлагов его мундира.

Я рассматривал офицера с ужасом и содроганием. Меня бил озноб, у меня дрожали руки. Тогда я еще не знал, хотя и смутно предчувствовал, что этот незнакомый офицер был смертью, явившейся за фельдфебелем Хвастеком из его прошлой жизни, и что фельдфебель сбежал от блуждающей пули, прилетевшей издалека, чтобы сразить его.

Мой беспокойный взгляд смутил незнакомого обер-лейтенанта. Он искоса взглянул на меня, нервно подергал усы, несколько раз выкрикнул: "Счет!" - и принялся что-то шептать кельнеру. Затем он встал и, угрюмо глядя перед собой, медленно направился к выходу, не обратив внимания на то, как я вскочил на ноги и отдал ему честь.

Когда я снова встретил фельдфебеля во время обеда в столовой, он не захотел объяснять мне свое странное поведение в кафе. Он сказал, что якобы высматривал меня там, но не увидел, а потому рассердился и тут же ушел. Почему я не сел на видное место? В итоге ему пришлось гулять одному - а жаль, такое чудесное было утро, он скучал, вдвоем было бы веселее. Я не поверил ему; я знал, что он скрывает от меня истинную причину своего бегства.