11
Девчонка Саманта похожа на Модильяни на той большой пробковой доске объявлений, куда можно втыкать кнопки, и где висят сорок с гаком открыток, записок, писем, билетиков в парижское метро и фотографий, образуя коллаж, который Николай изучает, раздеваясь и одеваясь всякий раз.
-- Его мама, да, ответил он на вопрос Саманты, больше того, выложила ему все своим лукавым голосом.
-- Я знаю, какие мамы бывают, сказала Саманта, соблазнительно улыбаясь.
-- Этому Гуннару, который был у кого-то в гостях, где и она была, лысые башковитые люди из университета, понадобился симпатичный мальчишка -позировать для статуи в чем мама родила, которую ему заказало Общество Георга Брандеса, Ариэль называется, из пьесы Вильгельма Шекспира, и она сказала, что у нее есть сынок-сорванец.
-- Чуткий мальчуган, могу себе вообразить, сказала она.
Ухмылка понимания из самой середины смятой футбольной фуфайки, стягиваемой через голову.
-- Который только-только из хорошенького становится симпатичным.
-- И превращается в красавца-подростка, который, проницательно догадавшись, мгновенно увидел в гонораре натурщика скейтборды рюкзаки неприличные комиксы и отвратительные граммофонные пластинки.
На одном колене, развязывает шнурки.
-- Ха. А как насчет партитуры первой партиты Баха, новых струн к скрипке и новых трусиков, видишь?
Гуннар с заточенными резцами.
-- Я тут знакомлюсь, произнесла Саманта, с этим вот датским ангелочком с совершенно неангельскими водопроводными аксессуарами.
-- А ангелы писяют? Они вообще хоть кислородом дышат?
-- В Писании все они -- мужчины, я полагаю. Только не ебутся, поскольку каждый -- единственный представитель уникального биологического вида, а виды не скрещиваются.