— Не коньяк, конечно. Но пить можно.

— Вы бы хоть стакан вымыли, — сказала адмиральша.

Шмаков пошел мыть.

Возвращается — а кровать уже разобрана. Голенькая адмиральша под одеялом лежит и тихонечко мурлычет:

На-на-на… на-на-на…

Поглядела на вошедшего Шпакова этак кокетливо и опять:

На-на-на… на-на-на…

Шмаков быстро штаны начал снимать.

— А у тебя бывает, — спрашивает с придыханием, — вдруг ни с того ни с сего на душе хорошо становится?

— Бывает, — говорит адмиральша. — А у тебя бывает, что тоже ни с того ни с сего хочется вдруг закричать, затопать ногами, послать все к черту…

— Бывает, — говорит Шпаков. — А ты любишь осень?

— Люблю, — говорит адмиральша. — А тебе как лучше: сверху или снизу?

— А тебе?..

Лежат они рядышком. Лялякают. И все больше точек для соприкосновения находят… Наконец и вовсе две точки соприкоснуть осталось. Самые интимные.

Адмиральша тяжело задышала. И шепчет жарко в шпаковское ухо:

— Я вчера в ванне лежала, вся такая расслабленная и думала…

Что она думала расслабленная в ванне, адмиральша не успела сообщить. Зазвонил телефон. Шмаков снял трубку.

— Алле, — сказал он.

— Извините, это квартира Зайцевых? — спросил ангельский голосок.

— Нет, девочка, — ответил Шпаков.

— А почему тогда ушки из трубки торчат?

Шмаков умилился…

— Лежу я, значит, в ванне, — снова начала адмиральша, — и думаю…

Тут опять звонок.

— Гриня, ты, что ль?! — какой-то алкаш интересуется.

— Вы ошиблись, — интеллигентно отвечает Шпаков. — Это не Гриня. Это писатель Шмаков.

— Ну и пошел ты тогда на…

Шпаков обиделся…

— Вот я и думаю, лежа в ванне, — раздраженно сказала адмиральша.

Но и на этот раз Шмакову не удалось узнать, о чем же думала адмиральша… В соседней комнате послышались шаги и злобное бормотание.