— За скверами прилежно ухаживают, — заметила Энни.

— Как всегда, — отозвался Дюран, — как всегда.

— Вы спешите еще куда-нибудь?

— Я? — с горечью переспросил он. — Я? Меня никто и нигде не ждет.

— Понимаю, — опешив, пробормотала Энни. — Извините.

— Это не ваша вина.

— То есть?

— Я армейский служака — такой же, как и Джордж. Лучше бы меня пристрелили, а потом поставили памятную доску. Живой я никому не нужен.

— А вот и сквер, — негромко сказала Энни.

— Где? А... вижу.

Сквер имени Джорджа Пефко представлял собой треугольник травы шириной в десять футов, рассеченный пешеходной дорожкой. В центре его лежал плоский камень, на котором была прикреплена металлическая памятная доска, такая маленькая, что ее легко было не заметить.

— Мемориальный сквер Джорджа Пефко, — проговорил Дюран. — Бог ты мой, хотел бы я знать, что сказал бы об этом сам Джордж.

— Ему бы, наверное, понравилось, — робко предположила Энни.

— Да он бы помер со смеху.

— Не вижу, над чем здесь смеяться.

— Не над чем, конечно, если не считать того, что все это показуха. Кому нужен Джордж? Кто о нем помнит? Просто уж таков людской обычай — ставить в честь погибших памятные доски.

Оркестр был уже виден — восемь подростков, шагавших вразнобой, огибали угол с самоуверенным, гордым и нескладным шумом, который сами они считали музыкой.

Перед ними ехал городской полицейский, растолстевший от безделья, истый представитель власти — куртка, краги, пистолет, наручники, дубинка и портупея. Словно не замечая, как дымит и кашляет его мотоцикл, он с горделивым видом медленно выписывал вензеля перед шагающей колонной.

За оркестром плыло, словно само по себе, лиловое облако. Школьники несли букеты сирени. Вдоль колонны шагали учителя, строгие и суровые, точно методистские пасторы, звучали их команды.

— Сирень в этом году успела расцвести в срок, — заметила Энни. — Такое случается не всегда.