В семь часов утра Мэтью Грей, спускаясь с холма, увидел высокого человека с лицом больничного цвета, одетого по-городскому, с тростью в руке, - и остановился.

- Алек... - произнес он. - Алек...

Они поздоровались за руку.

- А ведь я не... Вот ты... - Он смотрел на сына, на его седую голову, на закрученные иголочками усы. - Так, значит, ты писал: у тебя теперь две ленточки для шкатулки. - И в семь часов утра Мэтью Грей повернул обратно домой. - К матери пойдем.

И тут на минуту вернулся прежний Алек. Может быть, он не так далеко ушел, как ему казалось, а может быть оттого, что он поднимался в гору, это внезапное возвращение - пусть даже на один-единственный миг - было для него чем-то вроде обвала, который совершается так же мгновенно: сорвался камень и покатилась лавина.

- Пойдем на верфь, отец!

Отец твердо шагал впереди и нес свой судок с завтраком.

- Успеется, - отвечал он сыну.- Пойдем к матери!

Мать встретила его в дверях. А за ней он увидел Пратца Мэтью, который теперь уже стал взрослым, и Джона Уэсли. И Элизабет, которой он никогда не видел.

- Ты, значит, домой, форму-то не надел? - спросил братец Мэтью.

- Нет, - отвечал он. - Нет, я...

- Матери хотелось поглядеть на тебя в полной форме, со всеми моими отличиями, - сказал отец.

-Нет! - воскликнула мать. Нет, нет. Не надо.

- Полно, Энни, - сказал отец. - Он теперь капитан Две ленточки у него будут лежать в шкатулке. Чего скромничать. Храбрецом показал себя. Как и должно. Ну, теперь не до того. Настоящая форма для Грея - это рабочие штаны да молоток.

- Да, сэр, - сказал Алек, который уж давно понял, что ни одному человеку не дано храбрости, но что любой может нечаянно угодить в храбрецы, вот так же, как любой может оступиться на улице и угодить в зияющий люк.