— Так?

— ...а потом крови не стало.

Мистер Амадо натянуто улыбается.

— Тебе понадобится больше информации для твоей статьи, — говорит он, стараясь, чтобы его голос звучал скорее ободряюще, чем разочарованно.

Нил возвращается к штрихованию сложной композиции, которую он набросал на обороте папки.

— Разве это не дело полиции? — растерянно спрашивает он.

— Я хотел, чтобы ты оценил ситуацию с точки зрения школьников и поговорил с девушками, которые обслуживали киоск. Тем вечером они оставались там до восьми.

— Я поговорил.

— Прекрасно!

— Они не знают, что произошло.

Мистер Амадо вздыхает:

— Просто сделай мне одолжение, Нил, постарайся копнуть немного глубже. Пожалуйста.

Нил шутливо отдает честь:

— Будет сделано, мистер Амадо!

Неудовлетворенный таким ответом, мистер Амадо склоняется над Нилом и нашептывает ему на ухо что-то угрожающее — или, может быть, ободряющее. Линдси косится на мой закрытый блокнот. Ее записная книжка уже вся исписана каракулями. Каракулями главного редактора.

— Ну, на чем ты будешь делать акцент в статье? — шепотом спрашивает она. Сквозь внешнее дружелюбие в ее голосе проглядывают сопернические нотки.

— На том, почему новенькие меня ненавидят.

— Что?

— Не бери в голову. — Самое меньшее, что я могу сделать — это вести себя так, как будто мне есть о чем писать. Я открываю блокнот и пытаюсь поддержать беседу: — Ты уже со всеми встретилась?

— Почти, — отвечает она, переворачивая страницу. — Со всеми, кроме Джеймса. Слушай, не хочешь сходить в кино в пятницу? На Мейн-стрит есть кинотеатр независимого кино, там показывают крутые фильмы.

— Я не смогу, — отвечаю я, все еще раздраженная тем, что она одерживает надо мной верх.

— Ой, ладно. Ну, может...

— Мистер Амадо идет.

Линдси выпрямляется на стуле. Мистер Амадо целеустремленно шагает к нам — настолько, насколько это возможно для человека в мягких кожаных туфлях. Наклоняясь, он бросает взгляд на наши записи. Я заслоняю написанное рукой.